Memento mori: как пережить опыт смерти и зачем это нужно

19 ноября 2019 года компания Valve анонсировала в своем твиттере выход новой части культовой серии игр Half-Life — Half-Life: Alyx. Безусловно, новость радостная как для фанатов игры, так и для геймеров в целом. И все бы ничего, но разработчики заявили, что новая игра будет доступна только владельцам шлемов виртуальной реальности!

Ты помнишь, как все начиналось?

Я не буду писать про VR девяностых годов прошлого века — это хоть и занятная тема, но с сегодняшним днем она мало связана. Нам надо знать только то, что первый подход индустрии к этой теме принес настолько кошмарные результаты, что еще много лет никто даже не пытался делать что-то подобное.

Виртуальную реальность в ее современном виде стоит связывать с запуском сбора денег на производство шлема Oculus Rift летом 2012 года и анонсом Google Cardboard весной 2014 года.

Cardboard — это картонная коробка с двумя линзами, куда вставляется телефон, на экран которого специальное приложение выводит стереокартинку.

Первая версия Google Cardboard, представленная в 2014 году

Качество 3D-изображения в очках, подобных Google Cardboard, определялось разрешением дисплея телефона (в Google рекомендовали модели с экраном от 1080p), а трекинг поворотов головы возлагался на телефонный гироскоп. То есть запустил приложение на телефоне, вставил его в «картонку» — и ты уже в VR: видишь 3D и можешь в этом новом дивном мире крутить головой по сторонам.

Круто? Круто, учитывая, что телефоны с гироскопом есть у многих, а саму картонку можно было или купить за пару баксов на «Алиэкспрессе», или и вовсе вырезать и сложить самому, найдя пару подходящих линз. В Google об этом тоже знали и даже публиковали у себя на сайте чертежи модели в стиле «Сделай сам».

Тогда народ посмеялся и забыл. А вот в Samsung, посмотрев на «Карборд», решили выпустить свои очки Gear VR (на сегодня их производство остановлено). Предназначены они были для некоторых моделей самсунговских смартфонов, по большей части флагманов. То есть своего экрана в шлеме не было.

При этом у Gear VR был уже пластиковый корпус и какая-никакая встроенная электроника вроде трехосевого гироскопа. С очками шел пульт, который предлагалось использовать для навигации в виртуальной реальности. Но стоили эти шлемы на старте продаж немало: я помню суммы в 20 тысяч рублей. И это за пластиковую коробку с гироскопом и пульт! На дворе тогда был конец 2014 года.

Очки виртуальной реальности Samsung Gear VR

По-настоящему рынок современной VR начал формироваться в 2016 году, когда компания Valve в сотрудничестве с HTC выпустила шлем Vive, а в Oculus (уже под эгидой Facebook) показали первую консюмеристскую модель — CV1. Отсюда рукой подать до современного расклада на рынке — о нем мы и поговорим.

Читайте также:  LTE – что это такое в телефоне, как пользоваться

Лечение посттравматического стрессового расстройства

Обычно для лечения посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) используют экспозиционную психотерапию. В процессе лечения пациент представляет травмирующие события и рассказывает врачу, что происходит, когда он сталкивается со стрессовой ситуацией.

Виртуальная реальность действует похожим образом, только из воображения пациента действие переносится на экран VR-шлема. В виртуальном пространстве создаётся обстановка, соответствующая травмирующим событиям. Например, для ветеранов военных действий это будет мир с вертолётами, пулемётами и ракетами. После просмотра врач просит пациента рассказать, что происходило в виртуальной реальности. Сталкиваясь с травмирующими событиями в безопасной среде, человек постепенно учится контролировать свои страхи.

Что сейчас происходит в отрасли VR?

К 2017-му на рынке появилось множество участников, создающих шлемы под связку с компьютерами или для смартфонов:

Oculus Rift,

Sony PlayStation VR,

HTC Vive,

Samsung Gear VR,

Google Cardboard,

Google Daydream,

масса китайских последователей на базе Nibiru VR OS,

стартапы и VR-изобретения.

Благодаря их существованию игровые проекты, приложения развлекательного характера, профессиональные инструменты и в том числе программы для освоения космоса, медицины, образования, — всё это неимоверно быстрыми темпами начало развиваться в последние месяцы под финансирование IT-гигантов из США и Азии.

В свою очередь VR-гарнитурам удалось миновать угрозу провала. Теперь шлемы виртуальной реальности прочно укоренились в мире гаджетов, формируя солидный доход. По крайней мере, он позволяет им выйти далеко за пределы неустойчивости в сторону прибыльности.

Реальность получше

Вызвать Бардо-Тхедол-экспириенс, вогнав мозг в состояние тотального кризиса с помощью датчиков и электродов, исследователи пока не решаются. Но черным ходом NDE всё же пробирается в лаборатории, что отлично иллюстрируют экспериментальные программы психоделической терапии для неизлечимо больных.

Пациенты, прежде испытавшие NDE (например, в момент остановки сердца в ходе хирургической операции), сообщали, что курс психоделиков вызвал у них крайне схожие переживания.

В плацебо-исследовании, вынесенном нами в эпиграф (DMT models near-death experience), на связь психоделиков и околосмертных переживаний указывают более конкретно: «После введения N,N-диметилтриптамина феноменологические особенности, связанные с NDE, значительно усиливаются».

Об этом счастливом совпадении пишет и упоминаемый нами ранее Реймонд Муди. А еще — последователи «фармакологической гипотезы NDE», считающие, что DMT (который наш мозг обычно вырабатывает в микродозах) особенно интенсивно выделяется в процессе умирания. Гипотезу критикуют на основе того, что стресс и близость смерти сами по себе могут привести к аналогичным состояниям сознания (см. теории выше).

Как утверждает Энтони Босис, психиатр Нью-Йоркского университета, исследовавший влияние псилоцибинов на больных раком, «нарратив трансформации и обновления», аналогичный опыту NDE, встречается и здесь: «беспокойство по поводу смерти, депрессия, ощущение безнадежности и деморализация резко сокращаются в течение нескольких дней после сессии». Его слова подтверждает целый ряд исследований.

Пока психоделики приобретают в научном мире все больший авторитет, ученые находят и другой способ реконструировать умирание — с помощью виртуальной реальности.

Выходит 50 на 50. С одной стороны, VR отлично манипулирует мозгом: мы можем интегрироваться в тела противоположного пола, пурпурного цвета или даже куклы Барби и не почувствовать подвоха. VR обманывает наши базовые настройки вроде «схемы тела» — модели, которую строит мозг для удобства нашей жизни в пространстве. Она настолько подвижна, что ее можно «перенастроить» даже с помощью трюка с резиновой рукой, когда вам кажется, что фейковая конечность — ваша собственная. Неудивительно, что VR легко воссоздает и иллюзию выхода из тела — один из существенных признаков NDE.

Читайте также:  Android 9 pie от Google: умнее предыдущего

Что важно: когда кто-то со стороны угрожает резиновой руке, кора головного мозга испытывает ту же тревогу, как если бы рука взаправду была вашей. Это же касается и галлюцинаций — если посмотреть на мозговое картирование того, кому слышатся голоса, картинка будет точно такой же, как если бы звук действительно шел извне.

Наш жизненный опыт — довольно виртуальная вещь. Именно поэтому VR, даже находясь в зачаточном состоянии, вызывает такие поразительные изменения у тех, кто ее познал: взрослые после сессии в теле 4-летнего ребенка воспринимают мир слегка увеличенным, а себя — более молодыми.

У белокожих, побывавших в теле чернокожих, уменьшается подсознательная склонность предпочитать одну расу другой. Словом, всё, что вы переживаете в VR, вы испытываете в действительности. А что насчет смерти?

Попытки погрузить кого-то в полноценный загробный трип пока напоминают наброски к видеоиграм. Выглядят они, например, так: 15 участников эксперимента в течение шести сеансов живут на идеализированном виртуальном острове в виртуальных телах. Они проходят мини-цикл взросления и старения, входят в контакты друг с другом, наблюдают смерть компаньонов, а на последнем сеансе — свою собственную. Причем исследователи воссоздают все внешние признаки классического NDE (выход из тела, обзор виртуальной жизни, туннель, ведущий к белому свету). После «смерти» участники наблюдают за продолжением «Последнего героя» и собственными похоронами с возведением памятника с внешнего экрана.

Впрочем, даже такая комичная попытка прожить жизнь и пережить смерть дает приятные результаты. Не сравнимые с реальным NDE по интенсивности, но близкие по смыслу. Все участники эксперимента отметили изменение в своем отношении к миру: развитие эмпатии, рост заинтересованности глобальными проблемами по сравнению с бренно-материальными, уменьшение страха смерти. Контрольная группа о подобных инсайтах не заявляла.

«Отец не брал трубку, так мы поняли, что он в реанимации»

Отец москвички Анны Стунжас Павел Антонович попал в реанимацию когда, казалось, все шло к выписке. «У папы после нескольких недель терапии уже был отрицательный тест, в легких улучшения. А вот с кишечником из-за антибиотиков, наоборот, были проблемы. Мы почти договорились с заведующим отделением о том, что заберем папу домой, привезем от родственников кислородный аппарат, обеспечим уход. Но у него внезапно поднялась температура, и было принято решение о переводе».

Анна говорит, что коммуникация с врачами в ее случае была сначала затруднена. По официальным телефонам ей отвечали редко, информацией делились скупо. Тогда женщине пришлось разыскивать мобильные телефоны докторов и их профили в социальных сетях.

Это был настоящий квест, на который сейчас, увы, вынуждены идти многие родственники пациентов.

Врачи на такие «вторжения» реагируют по-разному. Например, заведующий отделением терапии пошел навстречу, дал рабочий номер и отвечал на вопросы оперативно. В реанимации все было сложнее: лечащий врач заявил, что общаться будет только с женой Павла Андреевича, а завотделением сообщения дочери в WhatsApp читал, но ничего не отвечал.

Читайте также:  Как настроить почту в Windows 10 — установка и настройка Аутлук

«С пациентской стороны мы на это не можем никак повлиять, – комментирует проблему врач паллиативной медицины, основатель и преподаватель Школы профессионального медицинского общения «СоОбщение» Анна Сонькина-Дорман. – Повезет, если в больнице вам попадется кто-то человечный. Может быть, в этот день ему кто-то по дороге на работу улыбнулся, и он в ответ захотел сделать что-то хорошее, например, дать свой мобильник пациенту и организовать видеозвонок. А не повезло – что мы можем сделать? Только проявлять настойчивость, каждый как умеет».

По мнению Сонькиной-Дорман, проблемы с коммуникацией на уровне родственники-врач и родственники-пациент возникают в том числе и потому, что задача держать в курсе родных и обеспечивать связь между больным (особенно в реанимации) и его близкими не является актуальной для здравоохранения.

«За это никто не отчитывается, проверяющие органы на это не смотрят, просто это не один из критериев качества оказания помощи», – объясняет эксперт.

В случае с отцом Анны Стунжас о том, что Павел Антонович в реанимации, можно было догадаться скорее по косвенным признакам: просто в какой-то момент его мобильный перестал отвечать.

«Отец не брал трубку, так мы поняли, что он в реанимации»

Некоторое время ушло на уточнение подробностей, затем – на попытки установить связь с новым врачом. На возникшие вопросы о том, а в каком состоянии находится больной и как дышит, звучали путанные объяснения, то он был на ИВЛ, то нет.

Через несколько дней родные узнали, что Павел Антонович «бузил», «требовал, чтобы его немедленно отпустили домой», «вырывал катетер и срывал маску». В реанимации сказали, что пациенту вызвали психиатра и выписали уколы седативных препаратов. Еще через какое-то время семью известили, что Павел Антонович умер.

Анна предполагает, что именно описанный врачами нервный срыв и стал началом конца: «Когда его обкололи седативным, это был уже переход на тот свет».

Врачи повсеместно говорят о том, что распространенными осложнениями коронавирусной инфекции являются угнетение ЦНС, депрессия, панические атаки и другие расстройства.

В формате «не для протокола» медики признают, что в некоторых случаях успех выздоровления мог бы зависеть от вовремя оказанной моральной поддержки, но организовать ее в большинстве случаев не получается.

«Я думаю, что если человек сам дышит, вполне можно дать ему его телефон и возможность сказать три слова, это для больного будет как глоток свежего воздуха», – сетует Анна Стунжас.

«Наверняка есть много врачей, которые понимают важность такой связи, но если при этом их коллеги не хотят перестроить процессы, то это вряд ли сработает. Конечно, можно начать доставать свой личный телефон из кармана и прикладывать его к уху пациента. Ты к одному подойдешь, ко второму, к третьему, но когда у тебя их 30, 40 человек, просто заканчивается ресурс.

В Коммунарке, например, это достигается силами волонтеров, поскольку у врачей и так очень много задач», – объясняет Анна Сонькина-Дорман.